hai-nyzhnyk@ukr.net
Custom Search

«Україна – держава-трансформер, яку зібрала й контролює космополітично-денаціональна кланова мафія, що вибудувала в країні новітній неофеодалізм за принципом політико-економічного майорату. У цієї злочинної влади – приховане справжнє обличчя, що ховається під кількома масками, подвійне дно із вмонтованими нелегальними (нелегітимними) додатковими рушіями, механізмами та схемами управління, а шафа її уже давно переповнена потаємними скелетами, яким чим далі тим більше бракує у ній місця і які ось-ось виваляться на світ Божий» Павло Гай-Нижник


Архівні документи
Українська еміграція


Трубецкой Н. С. Ответ Д. И. Дорошенко

(1928 р.)


_____________________



Князь Н.С. Трубецкой   
ОТВЕТ Д. И. ДОРОШЕНКО

Напечатанная в пятой книге «Евразийского Временника» моя статья «К проблеме украинской культуры» вызвала, как и следовало ожидать, довольно резкую полемику украинской печати. Полемика была придирчивая, несправедливая и темпераментная, что и естественно, так как велась она профессиональными журналистами. В противоположность этой крикливой газетной полемике напечатанная выше статья проф. Д.И.Дорошенко выдержана в спокойном академическом тоне, в общем, скорее даже благожелательной критики. И тем не менее критика Д.И.Дорошенко не свободна от некоторых недостатков, свойственных всем украинским отзывам на мою упомянутую выше статью.

Первый из этих недостатков тот, что статью мою Д.И.Дорошенко выхватывает из общего контекста других евразийских писаний (и, в частности, моих) и рассматривает ее вне этого естественного контекста. Это ведет к целому ряду недоразумений. Таковым недоразумением является одна из последних фраз статьи Д.И.Дорошенко, в которой он инкриминирует мне желание воздвигнуть какое-то средостение между украинской интеллигенцией и украинскими народными массами. Всякий, кто сколько-нибудь знаком с евразийством, не может не знать, что требование устранения средостения и пропасти между интеллигенцией и народными массами является одним из главных лозунгов всего евразийского движения. Ведь если евразийцы отрицательно относятся к предпринятой Петром I ломке русской культуры, если они осуждают прежние поколения русской интеллигенции за слепое европоклонство, то главным образом именно потому, что европеизация вырыла пропасть между «верхами» и «низами» русской культуры, отторгла интеллигенцию от народных масс и, таким образом, уничтожила прежнее культурное единство русского вациовальаого целого.

Если бы Д.И.Дорошенко принял во внимание этот общеевразийский контекст, то, вероятно, правильнее понял бы все то, что я в своей статье говорю об этажах культуры. Плодом такого же игнорирования общего контекста евразийского учения являются некоторые типично западнические ходы мысли уважаемого критика, которые были бы уместны и попадали бы в цель при разговоре с западниками, но положительно бьют мимо цели при разговоре с евразийцами, подвергающими сомнению основные предпосылки западничества. Так, например, проф. Д.И.Дорошенко говорит, что украинцы – «народ, имеющий великие заслуги перед цивилизованным миром в своей многовековой борьбе с азиатской степью». При этом, очевидно, под «цивилизованным миром» разумеется мир романо-германский. Для нас, евразийцев, «азиатская степь» есть тоже «цивилизованный мир», правда, мир с совсем иной цивилизацией, чем мир романо-германский. Основную историческую заслугу украинского народа перед «цивилизованным миром» мы, евразийцы, видим не столько в овладении пригодной для земледелия частью евразийской степи (ибо ведь в конечном счете овладение это произошло лишь благодаря совместному усилию всего русского племени, а не одних украинцев), а в мужественной обороне православия против натиска латинского Запада. А потому и украинская культура XV–XVII вв. ценна для нас вовсе не своим европеизмом (ибо – скажем откровенно – европеизм этот был очень относительный, глубоко провинциальный и непервосортный), вовсе не воспринятыми в ней элементами гуманизма в реформации, с одной, и католической схоластики – с другой стороны, а тем, что, несмотря на все эти вынужденные и исторически неизбежные уступки Западу, культура эта все-таки сохранила верность православию и сумела использовав орудия врагов, облечь православие в защитиую броню1.

Плодотворно разговаривать о великорусско-украинских культурных взаимоотношениях в прошлом и в настоящем можно, вставши на совершенно беспристрастную точку зрения, отрешившись от всяких связанных с национальным самолюбием предрассудков в постаравшись проявить друг к другу максимальную доброжелательность, притом не только в вопросах настоящего, но и в оценке прошлого. Именно этого я и старался достигнуть в своей статье. Любя и высоко ценя допетровскую московскую культуру, предпочитая ее польско-западнорусской культуре того же времени, я постарался подавить в себе эти личные симпатии, выключить всякий элемент оценки и ограничиться одним констатированием фактов. К сожалению, западникам гораздо труднее отрешиться от своих привычных оценок – может быть, потому, что эти оценки за время европеизации России успели стать общепринятыми, трафаретными общими местами. Это сказалось и в суждениях проф. Д.И.Дорошенко об обеих допетровских редакциях русской культуры. Правда, ваш уважаемый оппонент не отрицает кое-каких достижений Московской Руси в области искусства – но и только. В остальном ов высказывает о Московской Руси обычные западнические суждения: господство пытки в кнута, судебная волокита, равенство всех в общем бесправии, фанатическая приверженность к букве и обряду и т.д. Наоборот, Украина того же времени представляется проф. Д.И.Дорошенко как какой-то земной рай, царство свободы и просвещения... Такой подход к проблеме кажется нам чрезмерно упрощенный и довольно бесплодным, так как решения заранее предопределены. Не .подлежит сомнению, что между обеими редакциями (западной и восточной) русской культуры существовали довольно глубокие различия, порождавшие как притяжевия, так и отталкивания. Для украинцев государственность большого стиля была чем-то чужим и внешним, ибо она ассоциировалась для них с государством польским, от которого им приходилось обороняться; развиваясь в постоянном отмежевывании от давления государств, они, естественно, были склонны к известному государственному минимализму, граничащему с анархией. Напротив, великорусы выросли и развились в государственном строительстве, в сознании колоссальных возможностей и миссии государственного объединения, государственность большого стиля была для них своим национальным делом, национальной миссией, и потому естественным для них являлся известный этатизм, государственный максимализм, по необходимости связанный с некоторой жестокостью государственной власти. Это резкое различие между обеими редакциями русской культуры во вопросу об отношении к государственности порождало некоторое отталкивание: москвичам украинцы казались анархистами, украинцам же москвичи могли казаться мрачно-жестокими. Но в то же время это же различие порождало и притяжение: московский государственный максимализм и пафос сильного государства большого стиля, «хотя бы и с жестокой государственной властью», производили сильное впечатление, действовали заразительно, и, конечно, именно это побудило государственных людей Украины присоединиться к Москве, и не только присоединиться, но принять и самоё активное участие (не за страх, а за совесть!) в общерусском государственном строительстве. Такие притяжения и отталкивания существовали и в других сферах культуры. Если Москва отталкивала и в то же время притягивала украинцев своим пафосом государственности, то Украина точно так же одновременно и отталкивала, и притягивала москвичей пафосом внешне вылощенной учености западного образца. Что тут было и притяжение, и отталкивание - это несомненно, но несомненно также, что и это притяжение, и это отталкивания имели известные основания. Проф. Д.И.Дорошенко склонен весь пафос московского государственного максимализма сводить к трафаретной западнической формуле господства кнута, т.е. принимать во внимание только силу отталкивания, а не силу притяжения Москвы. Можно бы таким же образом поступить и с пафосом украинской учености ХVІІ в., т.е. останавливаться только на тех ее внешних чертах, которые могли отталкивать, да и фактически отталкивали москвичей: ведь в самом деле, говоря о количестве школ на Украине, нельзя забывать, что эти украинские бурсы были очень далеки от идеала, и, говоря об украинском просвещении, надо помнить, что оно носило чрезвычайно односторонний схоластический характер, стояло далеко от жизни, что показная сторона в нем преобладала над внутренней, наконец, что при этой системе просвещения внешний лоск и умственная тренировка слишком часто не находились в соответствии с нравственным воспитанием, на что особенно часто указывали московские противники украинских «ученых» ХVІІ в. Всё это так. Если старую московскую культуру сводить к пытке, кнуту и невежеству, то я украинскую культуру можно свести к кичливой бурсацкой схоластике и сечевому анархизму. Но плодотворен ли будет такой подход к проблеме? Предоставив писание сатир и идиллий поэтам, а составление памфлетов и панегириков – публицистам, объективный историк должен прежде всего стремиться к максимальному чувствованию и имманентности, т.е. принципиально должен стараться встать на точку зрения изучаемой им исторической личности (частночеловеческой или многочеловеческой, т.е. отдельного человека, класса, народа, культуросубъекта и т.д.), как бы поставить себя на место этой личности; когда же речь идет о двух исторических личностях и о их взаимоотношениях, беспристрастный историк должен постараться вчувствоваться как в ту, так и в другую. В данном случае в вопросе о взаимоотношениях двух редакций русской культуры в XVII в. приходится констатировать, что существовали и отталкивания, и притяжения, но притяжения превозмогли. И превозмогли они потому, что существовало сознание общерусского единства и общности национальных задач. Как для москвичей, так и для украинцев национальная проблема была прежде всего религиозной и основной национальной задачей представлялось сохранение чистоты русского православия. Украинцы (точнее, руководящие украинские круги) полагали, что для сохранения своего православия и своей русскости и для обороны их против натиска Польши им недостает той крепкой государственности большого стиля, которым так сильна была Москва. Московские же руководящие круги считали, что для сохранения чистоты православия москвичам недостает учености, которой так славилась Украина2. Так обе части русского племени, обе редакции русской культуры долж-ны были опереться друг на друга, дополнить друг друга, преодолев силы отталкивания во имя осуществления не-которых общерусских задач.

Это сознание существования общерусских задач, а следовательно, и общерусского единства есть исторический факт огромной важности. Не подлежит сомнению, что наряду с этим сознанием существовало и сознание своеобразности и особенности обеих разновидностей русского племени. Но именно сопряжение того и другого (т.е. сознание единства целого и сознание своеобразия его частей) и позволяет нам говорить о двух индивидуациях единой национальной личности, о двух редакциях русской культуры. Проф. Д.И.Дорошенко напрасно полагает, будто я недооцениваю глубины различия между этими двумя редакциями и свожу его к различию в языке и в литературе: моя статья не дает оснований для такого утверждения3, а если я останавливаюсь в ней несколько подробнее на вопросе о литературе, то только потому, что мне, как филологу, именно эта сторона культуры близка и знакома. Неправильно также, будто и я отношу возникновение различия между двумя редакциями русской культуры к XV в.: различие возникло, конечно, гораздо раньше, ясно обозначилось уже во второй половине XII в. Но значительным это различие стало только со времени усиления польского влияния в Западной Руси, с одной стороны, и окончательного объединения всей Восточной Руси под властью Москвы – с другой стороны, именно в этом смысле и следует понимать мою фразу: «В течение XV, XVI и первой половины ХVІІ веков культура Западной Руси и культура Руси Московской развивались настолько разными путями, что к половине XVII века различие между этими двумя культурами стало чрезвычайно глубоким».

Проф. Д.И.Дорошенко не согласен с моим утверждением, что «на рубеже XVII и XVIII вв. произошла украинизация великорусской духовной культуры». По мнению проф. Д.И.Дорошенко, о такой украинизации говорить не приходится, ибо не был воспринят ни самых дух украинской культуры, ни административный и политический строй Украины. Однако, на это следует прежде всего ответить, что при перенимании чужой культуры дух никогда не перенимается (см. об этом мою книжку «Европа и Человечество»), поскольку же этот дух находит себе конкретное выражение в перенимаемых чужих культурных ценностях, отдельные элементы его перенимаются и входят в соединение с элементами туземного духа, создают некий новый дух. Иначе и не может быть, и при украинизации великорусской духовной культуры, разумеется, так и было. Что же касается административного и политического устройства Украины, то, конечно, эта сторона украинской культуры не могла быть перенята. Ибо, отказываясь от старой московской культуры, объявляя ее отжившей и ненужной, Россия не могла отказаться от своей установки на «государственность большого стиля». И даже более того, эта установка на государственный максимализм, на государственную мощь после реформы Петра должна была стать еще решительнее, чем раньше, когда она умерялась идеей религиозной миссии, ставившей государственную мощь в положение, подчинённое целям. А потому усвоение украинского государственного минимализма было немыслимо. Конечно, это обстоятельство многим украинцам не нравилось, и оно немало способствовало сепаратистским течениям, нашедшим себе выражение в политике Мазепы. Но следует признать, что другая часть украинцев, наоборот, сама заразилась великорусским пафосом государственного максимализма и приняла самое активное участие в общерусском государственном строительстве. Таким образом, я не считаю возможным отказаться от своей формулы – украинизации великорусской духовной культуры. Общерусская культура петровской и послепетровской эпох была компромиссом между украинской и московской редакцией допетровской русской культуры; как всегда при таких компромиссах, каждая из сторон должна была пожертвовать частью своего национального достояния, и частью очень дорогой: великорусы отказались от ряда традиций своей духовной культуры в пользу традиций украинских, а украинцы должны были отказаться от своего государственного минимализма в пользу московского по своему происхождению, но еще усугубившегося благодаря частичной секуляризации культуры государственного максимализма4.

Переходя от вопросов истории к вопросам современности, я должен прежде всего отметить, что проф. Д.И.Дорошенко не совсем уловил основную мысль моей статьи. Виной тому может быть некоторая неясность коей формулировки, и особенно того образа «верхнего» и «нижнего» «этажей культурного здания», которым я оперирую. Несмотря на то что в примечании я старался разъяснить этот образ и предостеречь читателей от возможных недоразумений, эти недоразумения все-таки произошли, и проф. Д.И.Дорошенко (так же как и ряд других украинских критиков моей статьи) воспринял мой образ так, как будто я желаю установить между украинской и великорусской культурами какое-то иерархическое соотношение, сделать украинскую культуру культурой низших классов, а великорусскую – культурой высших слоев общества. Здесь-двойное недоразумение: во-первых, потому, что «нижний» и «верхний» «этажи культурного здания», в том значении, в котором я употреблял эти термины, не заключают в себе никакого момента оценки или иерархической классификации; а во-вторых, потому, что термин общерусский для меня отнюдь не равнозначен с термином великорусский. Проф. Д.И.Дорошенко считает, что положительной задачей украинской (как к всякой другой?) культуры является «посредством национального перейти к общечеловеческому». Здесь, может быть, мы говорили иа разных языках. Я отрицаю возможность общечеловеческой культуры (см. мою книжку «Европа и Человечество», а также статью «Вавилонская башня и смешение языков» в «Евразийском Временнике», III). В то же время я считаю, что, как отдельный человек (частночеловеческая личность) всегда является членом и индивидуацией какой-нибудь более широкой этнической, национальной личности (многочеловеческой личности), имеющей свои культурные традиции и потенции, так точно и эта национальная личность, этот народ в свою очередь является членом более широкой (во все же не совпадающей с человечеством) многонародной личностью, которая тоже обладает своими культурными традициями и потенциями (см. предисловие к моей книжке «К проблеме русского самопознания»). При культурном творчестве всякий крупно-одаренный творец (будь то отдельный человек, часть народа или целый народ) стремится создавать культурные ценности для возможно более значительного культуросубъекта, т.е. для наибольшей иа тех многочеловеческих личностей, индивидуацией которых данный творец является. Стремление это можно условно (неточно ив порядке гиперболы) назвать стремлением к общечеловечности, памятуя, однако, что это есть не более чем гипербола5.

Если понимать выражение «стремление к общечеловечности» именно в этом смысле, то ясно, что это стремление должно привести к некоторому восхождению от небольшой и замкнутой культурной единицы к более широкой, включающей в себя и данную, и другие подобные ей культурные единицы, при чем это восхождение бывает постепенным, поскольку между самой небольшой и самой большой культурной единицами находится еще ряд других «средних», концентрически включенных одна в другую. В применении к вопросу об украинской культуре это означает, что путь «от национального к общечеловеческому» для украинской культуры (точно так же, как и для великорусской), ведет через культуру общерусскую. Со времен Петра I общерусская культура (понимаемая как культурно-историческая совокупность всех русских, т.е. восточнославянских, племен) включалась в культуру европейскую, и общечеловеческим для русского интеллигента являлось все европейское. Для того чтобы стать общечеловеческою в этом смысле слова, всякая культурная ценность, созданная украинцем, великорусом или белорусом, должна была, следовательно, прежде всего стать общерусской: так, Гоголь стал европейским писателем потому, что вошел в общерусскую литературу. Мы, евразийцы, предвидим и чаем, что в будущем русская культура перестанет быть одной из европейских культур, а включится в особую общеевразийскую культуру, индивидуяциями которой кроме русской будут и культуры других народов Евразии. Но и тогда путь от украинской культуры к общей культуре уже не европейского, а евразийского человечества будет пролегать через общерусскую культуру. Словом, общерусской культуры украинцам, желающим выйти на большую дорогу, так или иначе не миновать. И тем украинцам, которые действительно желают перейти от национального к общечеловеческому (т.е. наднациональному, максимально расширенно-национальному), надо помнить, что первым шагом для этого является переход от украинского к общерусскому. Кто боится сделать этот шаг, тот никогда не выйдет за пределы узконационального.

Боязнь общерусской культуры у многих украинцев является скорее боязнью слова. В самом деле, к чему сводится требование общерусской культуры? К тому, чтобы национальные культуры так называемых восточных славян были друг к другу ближе, чем к каким бы то ни было иным культурам; чтобы близость эта была особенно велика в тех культурных ценностях и отраслях культуры, которые менее всего связаны со специфически местными, краевыми обстоятельствами и условиями; наконец, чтобы близость в названных, наиболее независимых от специфически краевых обстоятельств отраслях культуры не тормозилась созиданием лишних перегородок между культурами отдельных «восточнославянских племен». Все это, совершенно естественно, прямо вытекает из самой природы восточных славян...

Проф. Д.И.Дорошенко не отрицает того, что «русская» (т.е. великорусская) и украинская культуры должны быть друг к другу ближе, чем к какой бы то ни было иной, но боится объединить эти две максимально близкие друг другу культуры под одним именем. Он признает, что современная украинская культура должна унаследовать традиции послепетровской общерусской культуры, но ограничивает это наследие только теми ценностями общерусской культуры, которые были созданы уроженцами Украины. Он как будто не замечает всю невыгодность этого положения, при котором великорусы получают перед украинцами громадный «гандикап». Ведь великорусы никогда не откажутся от всего наследия общерусской культуры XVIII и XIX вв., не только от того, что внесли в эту культуру они сами, но и от того, что внесли украинцы, они не откажутся не только от Пушкина и Толстого, но и от Гоголя, не только от Менделеева и Шахматова, но и от Потебни и Костомарова. И, поступая так, великорусы будут совершенно правы, ибо, во-первых, названные украинские творцы культурных ценностей неотделимы от общего контекста русской культуры, органически входят в этот контекст, принадлежат ему, а во-вторых, не отказываясь от своего украинства, все они в то же время не отказывались и от своей русскости и творили не для одних украинцев, но для всех русских. Но если великорусы с полным правом считают Гоголя, Потебню, Костомарова и т.д. не чужими, а своими, то ведь и украинцы имеют такое же право считать своими, а не чужими таких общерусских творцов, как Пушкин, Толстой, Достоевский, Менделеев, Шахматов и т.д.; ибо, во-первых, тот общий контекст русской культуры, без которого эти творцы были бы невозможны, создавался при деятельном участии украинцев, а во-вторых, все эти творцы творили культурные ценности не для одних великорусов, а для всех русских, считая таковыми и украинцев. Между тем украинцам теперь предлагается отказаться от этой доли наследия общерусской культуры XIX в., им внушают, что они на эту долю не имеют права!

Отказ от общего контекста русской культуры равносилен отказу от выхода на большую дорогу (на путь к общечеловеческому в вышеуказанном смысле). Это есть страшное самоограничение, почти самооскопление. В своей статье я утверждал, что действительно крупные творцы культурных ценностей на такой режим пойдут только по принуждению и долго его не выдержат. Проф. Д.И.Дорошенко приводит целый ряд имен, доказывающих якобы обратное. С одной стороны, это такие ученые, как Костомаров, Потебня, Максим Ковалевский, Овсянико-Куликовский, Туган-Барановский и проч., которые и при старом режиме не отказывались от своего украинства. С другой, – это такие ученые, как В.И.Вернадский, В.А.Косинский, Ф.Ф.Тарановский, В.В.Зеньковский и др., которые во время немецкой оккупации Украины приняли участие в основании Украинской академии наук и тем самым «оптировали за украинскую культуру как за культуру верхнего этажа». Однако моим утверждениям эти факты нисколько не противоречат: ни та, ни другая группа ученых, утверждая свое украинство, в то же время не думала отказываться от своей общерусскости и продолжала творить на поприще общерусской культуры. В частности, на вторую из упомянутых выше групп ученых вообще лучше не ссылаться, так как обстоятельства, при которых они оптировали, были не совсем нормальны6.

Одним из главных аргументов проф. Д.И.Дорошенко является ссылка на то, что спор уже фактически разрешен, что новое подрастающее поколение украинской интеллигенции, учившееся на украинском языке от народной школы до университета, иначе и не мыслит себя, как людьми украинской культуры, и что через одно-два поколения от прежней украинской интеллигенции общерусского толка не останется и следа... В ответ на это можно только напомнить историю борьбы дореволюционного русского правительства с украинским национальным движением. Авторы указа 1876 г., вероятно, тоже думали, что через одно-два поколения, прошедших через русскую школу и не имевших возможности читать по-украински, украинский вопрос «разрешится сам собой», в том смысле, что украинские интеллигенты не будут мыслить себя иначе как людьми общерусской культуры и забудут о своем украинстве. А между тем не прошло и пятидесяти лет со времени этого пресловутого указа, и на территории Украины стали появляться указы противоположные, воспрещающие печатание объявлений на русском языке и т.п.... Могли ли это предвидеть авторы указа 1876 г.? Конечно, да – если бы они были мудрее и предусмотрительнее! Заставляя украинцев забыть, что они не только русские, но и украинцы, дореволюционное русское правительство насиловало природу, а такое насилие удасться не могло – ибо «гони природу в дверь, она влетит в окно». Теперь совершается обратная ошибка: современное украинское правительствов согласии с крайними украинскими националистами принуждает украинцев забыть, что они не только украинцы, но и русские. Это есть тоже насилие над природой, которое тоже удасться не может; рано или поздно природа возьмет свое. Украинское национальное самосознание непременно должно заключать в себе оба элемента – общерусский и специфический – украинский. Искусственное подавление одного из этих элементов (все равно какого!) ведет к самосознанию изуродованному и ущербленному7.

Настоящая культурная работа начнется только тогда, когда это уродование и ущербление прекратится и когда украинец получит наконец возможность познать самого себя и стать самим собой, т.е. не только украинцем, но и русским и не только русским, но и украинцем. Тогда существование украинской национальной личности как общерусскето, так и специфически украинского лика должно будет найти себе адекватное воплощение и в культуре. И так как сознание общерусскости у нормального украинца особенно сильно именно в тех частях и сферах культуры, которые я отношу к «верхнему этажу», то естественно, что общерусский лик украинской национальной личности особенно отчетливо выявится именно в этой стране культуры...

Сознание принадлежности украинцев к общерусскому национальному целому должно прежде всего выразиться в устранении ненужных перегородок между частями этого целого, причем опять-таки естественно, чтобы таких перегородок было особенно мало именно в верхнем этаже культуры. Отсюда вовсе еще не значит, что украинцы должны пользоваться исключительно общерусским языком для целей науки, философии и большой литературы. Языковое различие как различие естественное может пронизывать и все пласты культуры (хотя это вовсе не обязательно). Но при естественном развитии все же должен получиться некоторый параллелизм между дифференциацией языка и дифференциацией соответствующих сторон культуры. Языковые системы, применяемые в верхнем этаже культурного здания, должны быть менее дифференцированы и по разновидностям данного национального целого, чем языковые системы, применяемые в нижнем этаже, причем это относится главным образом к лексической стороне языка, к его словарному составу, в меньшей мере – к стилистике и синтаксису и менее всего – к морфологии и фонетике. А между тем в настоящее время получается нечто как раз обратное: украинские литературные произведения с установкой на специфически украинский этнографический колорит, рассказы из народной жизни или стихотворения в народном стиле великорусскому интеллигенту читать и понимать очень легко, а научные сочинения на украинском языке понимать чрезвычайно трудно – гораздо труднее, чем если бы они были написаны по-болгарски или даже по-польски! Происходит это оттого, что научная терминология и слова для обозначения отвлеченных и «высококультурных» понятий – словом, все те части словаря, которые создаются не всем народным коллективом, а лишь сравнительно небольшой «интеллектуальной верхушкой» народа» – в украинском языке создавались и создаются с сознательной целью – как можно резче отмежеваться от общерусского языка. Что бы ни говорил проф. Д.И.Дорошенко, но украинский научный я высоколитературный язык до сих пор являлся главным образом орудием отмежевания от общерусской культуры. Усвоенный интеллектуальной верхушкой украинского движения способ созидания и выработки научной терминологии, абстрактного и специфически высоколитературного словаря не может быть оправдан никакими соображениями внутренней целесообразности, кроме стремления во что бы то ни стало отмежеваться от русской культуры, как можно более затруднить общение и взаимное ознакомление между образованными украинцами и великороссами. При естественном развитии, ставящем себе целью не обособление ради обособления, а максимальную экономию национальных сил и максимальное использование уже созданных культурных ценностей, украинский научно-литературный язык должен бы развиваться совершенно иначе, а именно: сочетая «верхнеэтажные» части словаря русского научно-литературного языка (конечно, фонетически и грамматически украинизоваиные) с основным массивом чисто украинского, народного словарного запаса при определенно украинской фонетике и грамматике8.

Надо надеяться, что когда-нибудь та интеллектуальная верхушка украинского народа, от которой в конце концов зависит выработка и канонизация «верхнеэтажных» частей словаря украинского научно-литературного языка, выступит на этот естественный путь и тогда украинский научно-литературный язык перестанет быть тем орудием узконационального самоограничения и обособления и тем опытным полем для упражнений провинциальных словотворцев, каким он является в настоящее время, а станет орудием созидания действительно большой культуры – украинской индивидуации, общерусской культуры, индивидуации действи-тельно равноправной и равноценной с великорусской.

В заключение мне хотелось бы разъяснить два недоразумения. Проф. Д.И.Дорошенко становится в тупик перед моим тезисом о существовании прямой пропорциональности между численностью народа и числом рождающихся в этом народе талантов. По словам Д.И.Дорошенко, «насколько известно, многочисленность известного народа вовсе не обусловливала собою большого количества талантливых людей из его среды; также и наоборот». В такой форме я этого никогда и не утверждал. В моей статье говорится: «Чем многочисленнее носители данной культуры, тем больше (при прочих равных условиях)будет и абсолютное число рождающихся среди этих носителей культуры талантливых людей». Подчеркнутые здесь слова при прочих равных условиях имеют весьма существенное значение. Без этих слов моя формула была бы неточна, с ними же она бесспорна. В данном же случае формула моя вполне применима, так как дело идет именно о сокращении численности данного народа – носителя культуры при сохранении без изменений «всех прочих условий» (т.е. антрополичеких предрасположений и проч.).

Другое недоумение проф. Д.И.Дорошенко выражено им в двух фразах: во-первых, «трудно решить, что, собственно, понимает кн. Трубецкой под правильным развитием самопознания» и, во-вторых, «почему такое именно развитие приведет к самограиичению в культурном творчестве». На первое отвечаю, что из статьи моей, кажется, достаточно ясно вытекает, какую именно форму самопознания я признаю правильной: для украинцев это прежде всего сознание того, что они не только украинцы, ко и русские и не только русские, но и украинцы, что «русского» вне «украинского» – нет, ибо русская нация – личность реально существует не вне, а только в своих индивидуациях – великорусской, украинской, белорусской и т.д. На второе же недоумение отвечаю, что ни о каком самоограничении я не говорил и что то самопознание, которое я считаю правильным, именно не приведет к самоограничению: ибо тогда всякий украинец будет, с одной стороны, иметь возможность свободно творить, не озираясь на то, попадает ли продукт его творчества в сокровищницу общерусской или украинской культуры, а с другой стороны, будет и пользоваться творчеством всякого другого творца, не справляясь по его формуляру или паспорту, где этот творец родился (в Великороссии или на Украине?) и от каких родителей и писал ли он кроме как на русском языке еще и на украинском и т.д...

1. А потому ту часть украинского народа, которая неудержалаеь в православии, мы считаем культурно и духовно изуродованной.

2. Насколько те и другие при этом были правы ила не правы - этого мы касаться не будем, точно так же, как не касаемся и политических соображений, игравших роль как у украинских, так и у московских руководящих кругов: ведь нас здесь интересует только историко-культурная сторона вопроса.

3. Даже наоборот, у меня прямо сказано, что различие это было «чрезвычайно глубоким».

4. Я оставляю здесь в стороне все то, что проф. Д.И.Дорошенко говорит о европеизации России при Петре. Что результаты этой евроапеизации были нехороши – это вам, евразийцам, известно лучше, чем кому бы то ни было. Причину этого ми видим, во-первых, в том, что та европейская культура, которую Петр пересаживал в Россию, сама страдала крупными недостатками, а во-вторых, в том, что самый процесс европеизации всегда и везде протекает так, а протекал он при Петре, и неминуемо ведет к духовному и нравственному одичанию. Европеизация есть как бы кривое зеркало европейской цивилизации. Зеркало, в котором все недостатки этой цивилизации особенно ясно видны.

И конечно, «нечего на зеркало пенять, кола рожа крива»... Итак, если результаты европеизации были плохи, то иных результатов в быть не могло. А следовательно, нельзя из этого делать вывод, будто европеизации здесь никакой не было. Нет, европеиэация была, я притом именно такая, какая только и возможна. Может быть, нежелание проф. Д.И.Дорошенко признать факт преемственной связи общерусской духовной культуры ХVII века основано тоже на некотором нежелании заглянуть в зеркало: допетровская эпоха (как в Москве, так и на Украине) подернуга для нас некоторой романтической дымкой, и ее можно идеализировать (как Д.И.Дорошенко это делает по отношению к V крайне), ХVII же век – эпоха неромантическая.

5. Так, например, фраза, будто появление Шекспира было знаменательным событием в исторяи челомчвети, есть простая гипербола, ибо реальное человечество в подавляющем большинстве состоит из негров, китайцев и разных других представителей таких культур, для которых Шекспир не играл и не играет никакой роли.

6. Оставляя в стороне всю политическую сторону дела и характеристику той обстановки, при которой состоялось основании Украинской академии наук, укажем только на то, что по окончании гражданской войны и по упразднения государственной границы между Украиной и РСФСР акад. В.И.Вернадский переехал в Ленинград, где я продолжает быть (как я до революции) активным членом Общерусском (ныве Всесоюзной) академии наук, а проф. Косинский, Тарановский и Зеньковский эмигрировали за границу, где оказались в среде не украинской, а русской эмиграции...

7. Такое изуродованное самосознание характерно для галицийской интеллигенции, которая в силу исторических причин не только не сознает общерусского единства, во просто и не знает России или, что еще хуже, имеет о ней превратное представление (последнее относятся, может быть, даже к некоторым москвофилам, однако вряд ли ко всем). И уже никак не вовможно трагедию галицкой истории вменять москвофвльству, как это, в сущности, делает Д.И.Дорошенко. В так называемой Великой Украине сознание общерусскости было до сих пор присуще огромному большинству интеллигенции, во зато у очень многих ущерблено было сознание специфического украинства...

8. Иначе говора, украинцам всего естественнее использовать русский научно-литературный язык так, как в евое время великорусы использовали язык церковнославянский. О преимуществах такого метода см. мою статью «Общеславянский элемент в русской культуре» (в моей книжке «К проблеме русского самопознания»).

_________________________




 
matrix-info БУЛАВА